В начале июля в Ясной Поляне прошел десятый юбилейный фестиваль "Толстой", и его кульминацией стал спектакль "Обыкновенная смерть" в постановке режиссера, народного артиста России Валерия Фокина. В интервью РИА Новости он рассказал о миссии театра, об отношении к смерти, о творческой встрече с Евгением Мироновым спустя 25 лет, о планах Александринского театра на будущий сезон, а также объяснил, почему именно культура строит между странами мосты, которые сжигают политики. Беседовала Дарья Медведева.
— Валерий Владимирович, одним из ключевых событий фестиваля "Толстой" стал ваш спектакль "Обыкновенная смерть" с Евгением Мироновым. Почему вы решили обратиться к повести Льва Толстого "Смерть Ивана Ильича"?
—Я прочитал это произведение Льва Николаевича еще в молодости, не помню, когда точно, но не пять лет назад и даже не десять. Решение поставить спектакль "Обыкновенная смерть" пришло, в первую очередь, потому что это совпало с желанием артиста Евгения Миронова. Я понял, что он может это сыграть, и ему нравится это произведение. Совпадение интересов – не более.
Произведение "Смерть Ивана Ильича" актуально всегда, потому что мы все умрем – как бы это ни было печально: и вы, и я, и все, кто вокруг. Это неизбежно. Неприятно это говорить, но это так. Об этом нужно задумываться, но не с точки зрения страха: "Ой, как я не хочу умирать".
— Хотя многие боятся смерти…
—Все боятся, это тоже нормально. Пишут, что некоторые святые, которые вообще не должны бояться, даже они испытывали страх в момент физического ухода. Это человеческая особенность, но не думать об этом – гораздо страшнее. Не о том, как это произойдет: в больнице или же тебе кирпич на голову свалится – а о том, как ты жил эту жизнь. Об этом, собственно, Толстой и писал, поэтому это всегда будет актуально для тех, кто желает в этом разобраться. Пока человек есть, пока он живет, это всегда будет важно.
— Спектакль показали в Колумбии. Как его восприняла местная публика?
—Показывали, да, но я не был на показах в Колумбии. Насколько я знаю, реакция была очень хорошая. Но не думаю, что спектакль там шел правильно, с точки зрения атмосферы. Спектакль рассчитан на камерную сцену, а показ проходил в большом зале. Даже здесь, в "Ясной Поляне", зал больше, чем в Театре наций, где мы выпускали спектакль. Приходится приспосабливаться, все меняется, а там, в Колумбии, вообще… Хорошо, что я не видел, еще бы расстроился. Все довольны, цветы дарили, кричали "браво!".
— Вы неоднократно работали с Евгением Мироновым. Он отмечал, что ваша встреча при работе над этой постановкой спустя много лет была волнительной. Почему?
—Думаю, что волнительная, прежде всего, потому что перед ним были поставлены совершенно новые задачи. Для него, как для артиста высокого уровня и очень требовательного, важно было освоить их, а задачи были непростыми. Ему пришлось себя ограничить и от многого, что он умеет, отказаться, чтобы найти совершенно другие и новые ходы. Когда у артиста есть привычные наработки, которые нравятся и ему, и публике, отказываться от них всегда непросто.
Наверное, волнительно еще и потому, что все-таки мы с ним встретились после длительного перерыва. Конечно, были мысли, как это произойдет, сможем ли мы это сделать. Он поменялся за это время, и я поменялся. Последняя наша встреча в работе была почти 25 лет назад – конечно, это срок.
— А для вас какой была эта встреча?
—Для меня она была волнительной в том плане, что мне хотелось, чтобы он обязательно это сделал – и я верил, и понимал, что он может это сделать. Нужно было найти, так сказать, ключи к нему, чтобы он сам в это поверил и пошел по этой дороге. Он сделал это движение.
— Есть ли у вас с Евгением Витальевичем новые совместные задумки?
—Задумки есть, но я не хочу о них говорить, потому что не люблю говорить про будущее. У меня всегда есть задумки, не только с Мироновым. У меня в голове всегда есть несколько названий, вопрос только в том – осуществятся они или нет, это зависит от обстоятельств. В отличие от некоторых своих коллег, я не шастаю по библиотеке, желая найти какое-то произведение. У нас есть одна идея, посмотрим.
— Эта постановка может появиться в будущем сезоне?
—Нет, в будущем сезоне вряд ли. Может быть, в конце следующего сезона.
— Вы говорили, что самые важные спектакли – те, которые переворачивают тебя, дают обновление и чувство дебюта независимо от возраста. Сколько в вашей жизни было таких дебютов?
—Для меня это очень важно, поэтому я старался, чтобы они были как можно чаще. Это не всегда получается, но нацеливаться каждый раз при новой работе на то, что должно быть что-то другое, надо. Несколько раз это случалось, но мне трудно перечислить.
— В этом году Александринский театр отмечает 270-летие. Каким он предстанет в новом сезоне?
—Он будет продолжать делать то же, что и делал до этого – стараться, никаких принципиальных изменений не будет. Программа, которой мы следуем на протяжении более 20 лет, под названием "Новая жизнь традиций" по сути останется, но изменится ее внутренняя формулировка.
Главная идея Александринского театра заключается в соединении традиций и новаторства, это главный девиз. Мы будем продолжать работу с молодыми драматургами и режиссерами. Классика – конечно, наша главная установка, причем в различных интерпретациях, которые вызывают разные мнения. Константин Богомолов будет ставить в следующем сезоне; появятся мои новые постановки и художественного руководителя театра Никиты Кобелева.
— А уже известно, сколько премьер будет в будущем сезоне?
—Мы планируем пять премьер.
— Константин Богомолов уже представил спектакль "Мать" в вашем театре. Может ли появиться Ваша постановка в Театре на Бронной?
—Я буду ставить в Театре на Бронной, мы уже договорились.
— В будущем сезоне?
—Во второй половине следующего сезона. Я буду ставить Гоголя, вторую часть "Мертвых душ".
— Когда на сцене Александринского театра появится спектакль по пьесе Евгения Водолазкина?
—Премьера планируется на конец февраля.
— Насколько известно, Александринский театр поддерживает контакты с европейскими коллегами. Как это удается?
— Сегодня взаимодействие с европейскими коллегами в силу разных причин ограничено. Но, например, с Национальным театром Венгрии мы сотрудничаем: я там работаю, мы периодически обмениваемся гастролями. Но сегодня наши самые главные партнеры – это не европейские театры, это, прежде всего, Китай.
С китайскими коллегами у нас уже 10 лет очень плотные партнерские долгосрочные отношения. Среди новых партнеров – Индия и Бразилия. Это страны, которые были для нас ранее не очень известны, поэтому с ними мы сейчас сотрудничаем больше.
— Может ли культурный диалог положить начало возобновлению международных отношений с Европой?
— Только он и может. Культура всегда сближает. Политики сжигают мосты, а люди культуры их восстанавливают.
— Культурные власти в кризисной ситуации обычно прибегают к двум вариантам – переводу на директорскую модель с управленцем во главе и привлечению популярных артистов, медийных лиц. Видите ли вы иной выход?
—Традиционный вариант, связанный именно с русским театром. Он был всегда – во главе театра должен стоять режиссер. Почему режиссер? Он рождает художественные идеи, определяет, про что именно этот театр – это очень важно.
Театры должны отличаться друг от друга художественной идеей, а главная фигура, организующая идеологию художественного театра, – конечно, режиссер. Так было всегда, начиная с наших великих классиков: Станиславского, Мейерхольда и других.
— На ваш взгляд, почему мы ушли от классического варианта?
— По разным причинам. За последние годы кадровая скамейка сократилась, к сожалению, нет достаточного количества кандидатов. Произошел сдвиг и акцент на организационную работу, с управленцем удобнее договориться. Тем более, сегодняшние обстоятельства нашей жизни особые, поэтому они требуют других подходов. Если говорить о медийных артистах, то этот ход привлекает зрителей. Все вроде бы хорошо, только театра нет, про это мало кто думает.
— Когда наступит переломный момент, и ситуация изменится?
—Думаю, что это зависит от того, наступит ли переломный момент вообще в жизни, изменится ли она. Кроме того, нужно обязательно готовить новых руководителей, потому что не каждый режиссер может быть художественным руководителем. Он должен быть режиссером, но вместе с тем иметь способности к администрированию, к организаторской работе. Бывали такие случаи, что режиссер был средним, не особо выдающимся, но как худрук – блестящий. Это вещи тонкие.
Но обязательно нужно готовить кадры, для этого должен быть факультатив, особая магистратура именно для режиссеров, которых воспитывают на позиции будущих главрежей (главных режиссеров – ред.). Должен появиться такой кадровый отряд, потому что сейчас этой скамейки запасных нет. Это должны быть молодые люди, которые думают про завтрашний день, а это сложная работа.
— Кстати, следите за молодыми режиссерами?
—Тех молодых режиссеров, которые работают у меня в театре, конечно, я знаю, слежу за их работами. Кроме того, работают режиссерские лаборатории на Новой сцене. Московских молодых режиссеров я знаю меньше. В общем пока не могу сказать, что какое-то явление среди молодых режиссеров меня сильно поразило, но они есть, причем способные.
Понимаете, в этой профессии один-два удачных спектакля ничего не значат, поэтому тут трудно судить – это бег на длинную дистанцию, а не спринт. Молодые режиссеры есть, важно их правильно воспитывать, чтобы они ощущали, что такое культурные ценности.
— Как в целом оцениваете диалог культуры и власти в нашей стране сегодня? Что требует доработки?
— Представители культуры должны понимать, что ситуация непростая, формат жизни сложный, он потребовал новых правил. Нужно находить золотую середину. С одной стороны, ни в коем случае нельзя потерять себя и свое творческое начало, но при этом нужно учитывать обстоятельства. Власти тоже необходимо быть более гибкой, находить компромиссы, не должно быть ультиматумов. В жизни могут быть различные периоды и обстоятельства – это нормально.
— Председатель Союза театральных деятелей России Владимир Машков выступил с инициативой создать театральные фронтовые бригады. Поддерживаете?
—К этой инициативе я отношусь положительно. Идут военные действия, мы это знаем, причем не только с соседним государством, но и с теми, кто стоит за этим государством. Почему бы не сделать фронтовые бригады? Артисты часто ездят туда, в том числе и представители Александринского театра. Например, они посещали Луганск, зону проведения специальной военной операции.
— Возрос ли долг артиста перед обществом? В чем главная роль артиста сегодня?
—Артист всегда должен хорошо играть и транслировать правду и художественное на сцене.
— Видели ли вы нового "Гамлета" с Юрой Борисовым в Московском художественном театре имени Чехова?
— Нет, я не видел.
— А хотели бы посмотреть? Это далеко не классическое прочтение, оценки этого спектакля были полярными…
—Нет, мне в целом все понятно. Полярные оценки – это нормально, ничего страшного нет. Вопрос только в том, полярные оценки со знаком "плюс" или "минус"? Бывает так, что спектакль сложный, но художественно очень сильный, и часть публики его не понимает, не принимает какого-то радикального сложного решения – это одно дело. Если плюс только потому, что на сцене эпатировали, было прикольно и занятно, поэтому людям это нравится – тогда это мелко. Эту разницу важно понимать.
— А как вы относитесь к подобному переосмыслению классики?
—Нормально, но опять же важно, что за этим стоит. Если при переосмыслении произведения стоит сам классик, остается его дух – не буква, а дух – то это нормально. А если прыгают на костях классика, на его могиле пляшут, то это плохо.
— В чем заключается миссия театра сегодня?
—Строительство человека – то есть желание сделать человека немного лучше, дать ему импульс к изменению к лучшему.
— Константин Богомолов выразил мнение, что люди устали от мрака, поэтому приходят в театр за энергией жизни. А как вы считаете, зачем люди приходят в театр?
— Люди разные. Одни ходят для того, чтобы развлечься и отвлечься. При этом меня всегда убивала фраза, когда люди выходят после драматического спектакля и говорят: "Так отдохнули!". Как будто они из сауны вышли, а не после показа драматического спектакля.
Безусловно, есть спектакли и развлекательного жанра – кто-то идет за этим. Другие будут ходить в театр для того, чтобы почувствовать актуальную повестку жизни, третьи – за тем, чтобы узнать про себя что-то новое.
Я всегда считал, что, если хотя бы десять человек в тысячном зале почувствуют импульс к внутренним изменениям, почувствуют свет – это прекрасно. Театр должен существовать ради того, чтобы делать людей лучше, насколько это возможно.